Злые люди

Отец молча кивнул и вышел, а мать погрустнела. Спустя много лет она рассказа­ла мне подробности той истории. Старший брат отца, Иван, был героем войны. Из рядовых он выслужился в капитаны, командовал стрелковой ротой. 4 ордена и 6 ранений. После третьего (немецкий снайпер целил в висок, а попал в горло) ему дали полугодовой отпуск и отправили восстанавливаться в родную деревню. Молодой, храбрый, с наградами и пистолетом в кобуре, дядька ходил по Каменке орлом. Уверен, что солдатки от него млели. Через два дома от родителей жила одна из таких солдаток, Люба Бочарова. Ее муж в 41-м ушел на фронт и пропал без вести.

В деревне поговаривали, что он тайно вернулся домой. Дезертировал из действующей армии и теперь живет в землянке на усадах, а может, в овине. Ночью его иногда встречали — в деревне ничего нельзя скрыть. Короче говоря, в одну из таких ночей они подловили его и застрелили. Втроем: председатель сельсовета, парторг колхоза и мой дядька. А тело несчастного дезертира закопали в овраге, где оно и пролежало 30 лет. Сначала я понял эту историю прямолинейно: израненный фронтовик возмутился поступком земляка и своей властью покарал его. Мать объяснила мне более скрытые мотивы страшного поступка. Почему убийцы спрятали труп? Ведь за подобный самосуд их, троих коммунистов, в то жестокое время только бы похвалили. А уж дяде Ивану и вовсе нечего было бояться — дальше фронта не пошлют! Нет, сказала мать; они думали о вдове и ее детях — спасали ей солдатскую пенсию. Сейчас уже мало кто знает, что пропавшие без вести рядовые солдаты приравнивались к погибшим и их семьям ежемесячно платили 10 рублей пенсии.

Так же забыли и то, что являла собой эта скромная сумма в те годы. В колхозе люди получали не деньги, а «палочки» — трудодни, которые обменивались на зерно, картошку и иногда патоку. А одежду на «палочки» не купишь. И подоходный налог не заплатишь. Поэтому красная бумажка была великой ценностью. Такую же получала и моя бабушка за пропавшего мужа. А у соседки муж перед тем как погибнуть, успел получить сержанта, и за это ей платили на 5 рублей больше к зависти всех односельчан. Поэтому-то дезертира Бочарова убили тайно. Ведь если его тело обнаружится здесь, а не на фронте, то вдова лишится столь весомого подспорья, как ежемесячный червонец. И, обижаясь на труса зем­ляка, дядя Иван не осуждал его жену: та всегда должна быть на стороне мужа. Люба Бочарова всю жизнь получала пенсию как вдова фронтовика, и власти так и не узнали правды. И всю жизнь она ненавидела моего дядю как убийцу мужа. Другая драма произошла в селе Сосновка того же Сергачского района. Это уже роди­на моей матери.

В 1947 году молодого парня Мишку Белячкова нашли под мостом зарезанным. Участковый провел следствие формально, свалив все на злых верши-нинских хулиганов — те всегда приходили на танцы с ножами. Убийц не нашли, и происшествие забылось. Но народ всегда все знает и молчит; никому и в голову не придет заявить в милицию. Сосновка полагала, что Мишку зарезал Васька Киенков за то, что тот сватался к Аньке Рубочкиной. Васька сам хотел на ней жениться. Но подоспел осенний призыв, и Киенков ушел в армию. Служили тогда долго.

Через 5 лет Васька вернулся в родной колхоз, где за это время подрос младший брат убитого, Степка Белячков. И очень скоро Ваську задавило на мельнице: мешки с мукой почему-то обрушились ему на голову. Участковый провел очередное поверхностное следствие и закрыл дело.

А родители погибшего молча схоронили единственного сына, согласившись на «несчастный случай». Подобные кровавые разборки всегда бытовали в русской деревне. Известно несколько случаев, когда в XIX веке крепостные убивали своих помещиков, и сельская община назначала виноватых. Крестьянский сход в полном составе выбирал, кому идти на каторгу и последующее вечное поселение в Сибирь. Настоящие убийцы при этом оставались жить в родном селе и брали на себя заботы по содержанию семей каторжников. Как правило, в рудники шли так называемые неисправные мужики — малоземельные, болезненные, не имеющие авторитета в общине. Они давали клятву на иконе — и шли в ад каторги искупать чужую вину. Деревня знала вся поголовно: вот идет человек, удавивший барина. Прокурор же оставался в неведении. Знали еще сельские священники — но они молчали. Никто, правда, не считал убийцу героем. А молчали все, потому что боялись.